Йа йожыг, йа упал в реку

Жарко.

Очень жарко.

Дети не вылезают из воды.

Вожатые, увы, не могут себе этого позволить.

Плеск воды. Купалка больше всего похожа на городской базар. Кто-то прыгает вниз, кто-то вылезает наверх. Смешно скачет по доскам физрук с мегафоном, чьи призывы проще всего перевести как «в очередь, сукины дети, в очередь!» Чей-то крик, кого-то спихнули; по волнам, качаясь, поплыла чья-то кепка. Истошный крик:«конский волос!» Секунда — в воде никого нет, все сгрудились на берегу, разглядывая выловленного кем-то безобидного и недоуменного водяного червя с таким интересным названием.

Во всей этой суете вожатые ухитряются делать одновременно следующие безусловно важные дела:

• загорать;
• следить за детьми;
• следить за своими детьми;
• следить за своими загорающими детьми;
• следить за своими купающимися детьми;
• следить за каким-нибудь одним человечком из своего отряда персонально, ибо достоверно известно, что в одном месте у него (а то и больше, чем в одном) торчит нечто, напоминающее шило;
• следить за другим человечком из своего отряда персонально, ибо достоверно известно, что он очень медленный и очень медленно все воспринимает;
• спать (стоя, сидя, на ходу, лежа, играя с детками и т.д.);
• любоваться окружающей красотой;
• строить глазки напарнице (напарнику);
• мечтать о тихом часе (отбое);
• проклинать все на свете и этих неугомонных детей в первую очередь;
• чесать за левым ухом;
• нетерпеливо дожидаться приема пищи;
• рюхать отрядный КВН или Поле Чудес;
• кроить и перекраивать план на остаток дня;
• периодически орать на своих купающихся детей, чтобы вылезали из воды и не играли в утонувших водолазов;
• крыть наглых безотрядников из «мать-и-дитя» (надо бы покороче: «мать…»), которые считают вожатых неотъемлемой деталью пейзажа и потому не удостаивают их внимания, пока им это не нужно;
• мысленно хвататься за голову при виде всего этого;
• торчать от вида безотрядников, в этой же купалке ловящих рыбу;
• нырять за чьими-то часами, случайно упавшими в воду;
• трепаться о жизни с вожатым соседнего отряда;
• готовиться к экзаменам (к счастью, только иногда и только на первой смене);
• провожать взглядом пролетевший над головами истребитель с рядом расположенного аэродрома;
• прикалываться над загорающим здесь же начальством;
• мучительно вспоминать что-нибудь очень важное;
• считать дни до конца смены (до родительского дня);
• чесать за правым ухом;
• рассказывать что-нибудь интересное своим загорающим детям;
• вовремя менять местами своих загорающих детей и своих купающихся детей.

Уф-ф-ф! Ни фига — теперь все повторяется сначала, и так до обеда (ужина).

*********

Спектакль. На день Сказки. В лагере «Парус». Это круто.

Больше всего похоже на известную песню о каскадерах «дубль сто первый». Репетиция пятая. Удар копья, на три сантиметра выше, чем нужно. Переделать. Репетиция шестая. Удар, полет. Падение жестковатое, но это ничего. Копье вылетает из рук и, подлетев вверх, больно бьет по спине (чаще по голове). Это уже хуже. Репетиция десятая. Стражнику ломают шею и утаскивают за кулисы. Все хорошо, правда, шея… Шея потерпит. Однако, уходя за кулисы, человек, сломавший шею стражнику, не упускает случая на него больно наступить. Ладно. Репетиция хрен знает какая. Проткнутый копьем в живот, стражник должен скорчить в зал страшную рожу и очень сильно отлететь далеко в сторону, долбаясь при этом — всегда одним и тем же местом — об железную стойку киноэкрана. Место у стражника уже давно болит, хотя репетиции идут только первый день. Нормально. Движения нарабатываются до автоматизма. Иногда, в перерыве между сценами, удается отползти за кулисы и подремать минут двадцать. Странно, но хватает. Ну-ка, еще разок! Да шел бы ты на пару! — хочется крикнуть в ответ, но странный, побитый со всех сторон организм, когда-то бывший твоим телом, почему-то подчиняется. Ладно. На сцене стук и звон. Положительный герой бьет морду отрицательному герою посредством двух мечей — по одному на человека. Подходить близко опасно для жизни — зашибут и не заметят. Ну-ка, еще раз! Ну, давай еще раз…

Спать!

А потом был сам спектакль.

Спектакль — это круто.

Первая сцена с дракой. Стражники бьют морду (лицо) здоровенному положительному жлобяре. Один из них по ошибке задевает его копьем по носу. Ладно. Два удара карате. Левый стражник взлетает в воздух одновременно с правым, но тут у обоих начинаются проблемы. Правый опять получает падающим копьем по башке, а левый уже в полете замечает, что на то место, куда он обычно падал на репетициях, заботливый парень из первого отряда по кличке Электроник положил стальную коробку с прожекторами. (Дети назвали это «не смешным падением».) Ладно, пока все живы. Сцена с дракой. Один хороший человек выхватывает у нападающего на него стражника копье и, обуреваемый благородными желаниями стражника заколоть, действительно его закалывает, но перед этим со всей силы, с разворота, ко всеобщему недоумению зала случайно заезжает копьем по голове стоящему сзади положительному герою. Секундная заминка, и теперь уже по-настоящему (протыкающий злится, что чуть действие не запорол) пронзенный копьем стражник, у которого страдальческое лицо получается само собой, опять улетает по направлению к стойке киноэкрана (как она только выдержала?), а второй стражник — ну, это уже своего рода правило хорошего тона, — опять получает копьем по башке. Да еще и страшно злится, чудак. Были бы дети рады, вот что главное! Дети. Ха. Дети. Рады. Особенно негр Фредерик из седьмого отряда (он же Фредди), не упускающий случая после выступления вылезти на сцену и собрать реквизит — оружие и т.д. Ха.

Вторая серия спектакля. Репетиции. Один человек очень тщательно рассчитал свободное место за своей спиной — чтобы по ходу действия спокойно можно было упасть на спину, а другой человек в то же самое время столь же заботливо придвинул на это место пуфик с острой деревянной спинкой, причем сделали они это независимо друг от друга. Мотор! Человек падает на спину… Ну, в сторону он отполз, слава Богу (Аллаху и т.д.), сам. Зато смешно.

А потом были песни на сцене. Вожатые выстраивались в ряд и пели. И интересно было ловить себя на мысли, что рот открывается и закрывается сам по себе, издавая на чистом автопилоте звуки, которые при большом желании можно было принять за пение, а широко открытые глаза видят цветные сны. Ни единой ошибки в тексте. Улыбка. Глаза внимательно следят за детьми, а также за своими детьми. А люди спят на ходу…

*********

Странное испытываешь ощущение, когда попадаешь в этот любопытный затерянный мир — лагерь «Парус». Шум, гам и сумасшедшая суета непонятным и невероятным образом гармонируют там с тишиной, спокойствием и красотой. Жаркий днем воздух так приятен и прохладен вечером, а странного, мутноватого цвета озеро по ночам становится таинственным и очень непонятным. Разглаживаясь , оно отодвигает берега друг от друга на немыслимое расстояние, но почему-то отчетливо слышен малейший шепот с того берега, и кажется, что на него можно шагнуть вот так, просто, крепко зажмурив глаза.

Я иду на купалку, я почему-то не хочу на вожатский чай. Не знаю, почему, но мне нужно побыть одному. Совсем. Наедине с Суходольем. С собой. Как-то странно переплетаются и становятся неразличимы две совершенно отдельные вещи, мутные и туманные по отдельности и кристально чистые вместе — я и Суходолье.

Над озером бушует Белая Ночь. Диковинные облака образуют странные силуэты далекой горной страны, стремясь попасть в которую, люди мечтают, надеются, любят, живут и умирают, роняя слезы и мечты. И вот она, эта страна, и остается только растопырить руки, как крылья, и взлететь в желто-розовое марево бесконечности, уйти, раствориться, никогда не вернуться… Боль в сердце. Странное, почти забытое чувство. Тонкая нитка дыма костра на том берегу. Странно гармоничный шум поезда где-то далеко, на мосту, наверное. Смешно ! Смешно ? Смешно… А пусть! Смейтесь…

Доски купалки тихо поскрипывают под ногами. Комариная симфония. Тихий плеск воды. Чудесная страна, и столько людей просто умерло просто потому, что не смогли даже увидеть ее. И вот он я, здесь, стою, и слезы против всякой воли пережимают горло, стремясь выйти на свет и тоже увидеть это, хоть на миг, хоть ценой собственного существования. Горы медленно меняют очертания, медленно, очень медленно, и свет столь же медленно плывет в ночи, направо, направо, на восток, на восток…

Дети. Мой отряд.

Прощай, далекая горная страна. Мы не увидимся вновь, никогда. Люди живут и умирают от старости, не встретив тебя. Так и не встретив. А я… Я тоже умру. Не сейчас, позже.

Лес смыкается над головой. Черные линии деревьев, сплетаясь, рождают странный и неповторимый узор, разбавленный сине-желто-розовым небом. Шаги тихо хрустят в тишине. Хочется лечь на землю, закрыть глаза и раствориться в окружающем мире, слиться с его гармонией и дисгармонией, восходами и закатами, жить в этих извивающихся древесных кружевах, смотреть на людей глазами этой далекой горной страны, что явилась моему взору, раздвинув время и пространство.

Не могу жить. Не все так трагично, но человек, увидевший эту страну хоть однажды, не принадлежит более к миру сему и угасает, истлев тоской.

Я видел эту страну много раз.

Пора. Меня давно ждут. В полутьме медленно растет серый расплывчатый контур здания. Там. Меня ждут там.

Яркий свет безжалостно режет мир очарования на страшные трепыхающиеся обрубки. Дверь. Шум разговора и смеха врывается в уши, и лица поворачиваются навстречу.

— Ну, и где мы ходим?

Где мы ходим? Где мы ходим. Где мы ходим…

Не знаю.

*********

Трое вожатых вышли на сцену в семейных трусах, поставили рядом с собой чайнички с водой и начали исполнять замысловатый танец, прикрываясь для приличия то ли тазиками, то ли шайками, одолженными в бане в последнюю секунду перед выступлением. Зал прикалывался, но и недоумевал одновременно. Тазики? Зачем тазики? Лучше просто выйти в семейных трусах, желтых в черную крапинку, и сплясать лезгинку или кадриль. Тазики зачем?

Вожатые тем временем потанцевали, потанцевали, налили в тазики воды, с трудом сохраняя каменное выражение лица и исподтишка посмеиваясь, и стали танцевать дальше. Зал впал в полное недоумение. Зачем вода в тазиках? Купаться? Здесь, на сцене? В таких тазиках? Некоторые наивно подошли по проходу поближе к сцене, не замечая, что три — четыре проницательных человека, наоборот, вылезли в проход, чтобы отойти от сцены подальше. На сцене между тем, ко всеобщему оживлению, трое вожатых, как придурки, поставили тазики на сцену, стали макаться в них в разных позах, демонстрируя залу те или иные мокрые части тела, потом двое взяли третьего и макнули в тазик головой. Нормально. Потом они взяли тазики в руки и стали кружиться на месте. Один оборот, второй…

Второй оборот уже подходил к концу, когда, к дикому удовольствию и радости танцующих с тазиками, из зала донесся чей-то истошный крик. Кто-то понял, догадался, прозрел, наконец, ясно представив себе, ЧТО сейчас произойдет. Судя по звукам, этот неведомый кто-то вскочил, рванулся между кресел к проходу, но сделать больше одного шага не успел.

Вожатые, трое, мокрых, с тазиками, полными воды, которым осточертело корчить из себя тех, кем они и были на самом деле, резко развернувшись, с криком «ха!» выплеснули воду в зал.

Первые четыре ряда не пострадали. Досталось середине зала. Дети завизжали, разом вскочили, пытаясь успеть выскочить в проход до того, как их настигнет вода. Куда там! Как в замедленной съемке, перекрывая собой зал, вода накрыла людей, расплескалась об головы, мгновенно впиталась в рубашки и платья…

А на сцене в диком кайфе визжали от восторга и исполняли ритуальный танец трое вожатых, размахивая уже не нужными тазиками и глядя на творящееся в зале безобразие светящимися от счастья глазами.

Мораль: сделал гадость — в душе радость!

*********

Над Суходольем шумит лето.

Дикая усталость смыкает веки. Мир сузился до маленького лагеря, где время суток отсчитывается по завтракам, обедам и ужинам, а дни недели считаются по приезжающим и уезжающим гостям.

Вечерние дискотеки и прикольная песня с прикольным названием «PINOCCHIO, VAI!!!»

Подъемы, отбои, планерки и вожатские чаи. Полное отсутствие хоть чего-то внутреннего и изобилие внешнего.

И усталость.

Ее не измерить, даже не оценить, но она есть, и она давит, сжимает голову до размеров кубик-Рубика, искажает перспективы и пропорции так, что двухэтажная столовая кажется центром Вселенной, а высоченные сосны — низкими и кривыми. Мир в эпсилон-окрестности собственного «Я» прогибается под тяжестью мыслей и эмоций, и каждая частичка асфальта, каждая травинка, ясно различимая под ногами, становится крохотной и пропадает, будучи удаленной хоть на пару ленивых шагов. Но приходит Белая Ночь, и на купалку вслед за гадами-комарами собираются те, кому еще хоть чуть-чуть не все равно, кто, что, когда, за что и где. Груды веков и пласты истории растворяются, становятся прозрачными, невесомыми и невидимыми, являя то, что есть, было и будет — всегда, во веки веков, пока крутится Земля — …

Не важно. Не суть.

И было Лосево, и была Вуокса, и было Суходолье, и была река, пороги и байдарочники, и был день, и были сбежавшие дети, и был мост, и шли по мосту тяжелые грузовые поезда со щебенкой, и прошли поезда, и остались на мосту камни. И шел вожатый, и поднимал камни, и бросал их в реку, байдарочникам на головы.

Всемирная история. Лагерь «Парус».

Над озером промчался, сотрясая землю ревом двигателей, еще один истребитель.

NICK©1994,95 21/XI — 5/V