Йа йожыг, йа упал в реку

soundtrack: Линда, «Никогда»

…Они сидели на кухне — два волшебника, два профессиональных мага. Один из них, тот, что постарше, с черными усами, с черной и чуть кучерявой шевелюрой, молчал, лишь взгляд его неспешно переходил с бутылки «Киндзмараули» на чистом белом столе на столь же белую рубашку собеседника, затем на черную гладь оконного стекла, и снова — на бокал с вином… Из кармана его черного пиджака торчала тоненькая антенна радиотелефона — невидимая ниточка, связующая его и мир… За окном была ночь, пьяная, неспешная, красивая зимняя ночь снегопада.

Второй, светленький и безусый, снявший уже пиджак и жилетку и оставшийся в серых брюках и белоснежной рубашке с галстуком, делал то же самое, только вдвое быстрее — ему лень было не спешить, даже сейчас, когда снег валился и валился из безонного черного неба, подсвеченного желтыми больными фонарями… Маг смеялся, ему было нестерпимо, до боли, до слез, до смерти грустно, очень грустно, и оттого смешно, и он, не в силах сдержаться, тихонько смеялся… Были бы слезы — заплакал бы, да где ж их взять, слезы-то…

В коридоре стоял отключенный телефон, второй, который на проводе, и в соседней комнате из окна виднелся все тот же падающий на город снег, сумасшедший, все равно умирающий и потому летящий вниз без тени сожаления, просто — летящий вниз… С другой стороны дома, из другой, заваленной вещами комнаты, с высоты девятого панельного этажа виднелась железнодорожная станция, утопающая в снегу — и город обрывался, и дальше бежало только поле, чистое снежное поле, и лес далеко за ним, и казалось, достаточно пройти по нему несколько шагов — и очертания мира и сумасшедшего города за спиной растают в снегопаде, в бешеной снежной круговерти, белой, искрящейся, и вместо них из ниоткуда встанет — что? Что поднимется из белой вечности, мельтешащей и умирающей, миллионы и миллионы раз рождающейся и падающей вниз — что родится из белой бездны падающих снежинок?.. Безусый не знал, усатый не задумывался.

Снег кружился и падал вниз.

Волшебники взяли бокалы, наполнили их до краев и пошли в дальнюю комнату, где на полке стоял усилитель и кассетный магнитофон, а на полу жили громадные колонки, наклонно стоявшие на специальных подставках, — сели в кресла напротив друг друга, поставив бокалы по правую руку от себя, и тихая музыка вплелась в снегопад, падая вместе со снежинками, а безусый вспоминал и никак не мог вспомнить — когда кончается снегопад, что рождается из белого снега?

Усатый молчал. Он был слишком серьезен, чтобы выражать эмоции, и слишком расслаблен, чтобы что-то говорить. Он был мастером своего дела, и поэтому молчал.

Не было необходимости что-либо говорить…

Однако безусый, глупый маленький мудрец, знавший слишком много, чтобы вообще что-то знать, вдруг заговорил — видно, вино добралось все же до головы, ударило в нее осторожно и мягко, и язык заговорил сам, против воли и желания, да и вообще — против… Усатый слушал, иногда улыбался себе, молчал.

За окном падал снег.

Бестолковые бесполезные слова.

— Пошли… — сказал усатый, поднимаясь из кресла, и радиотелефон в кармане заворочался, устраиваясь поудобнее перед дорогой, а перочинный ножик в кармане подумал-подумал, да и выскользнул наружу, на мягкую ткань спящего кресла. Он был очень умным, этот ножик. Завтра его найдут, завтра он будет по-хозяйски лежать поперек кухонного стола, изредка разрезая кусочки хлеба и колбасы, и будет работать за двоих — за себя и за хозяина, но это будет лишь завтра…

— Пошли… — безусый поднялся следом, и они вышли в снегопад, два мага, два профессиональных волшебника, и железная дверь квартиры закрылась за ними.

NICK(C)1997