Йа йожыг, йа упал в реку

Может быть, я неправ, когда, вдруг устав шагать по ночному шоссе из ниоткуда в никуда, вскидываю пустую руку навстречу ослепительным звездам фар — ведь платить все равно нечем и незачем… Но немолодой уже шофер, усатый, усталый и мудрый, кивнет мне и скажет: «садись, довезу…» — и дорога побежит, побежит навстречу, согретая добрым теплом мотора и оттого чуточку живая…

Может быть, я неправ, когда люблю и продолжаю любить ту неповторимую, что не может мне ничем помочь — разве что посидеть со мной на кухне в ночной тишине, выпить чашечку горячего чая и улыбнуться на прощанье… В наше проклятое время все совсем не так; не получилось здесь — скорей беги и попробуй вон там, а не то останешься у разбитого корыта. Нет, улыбнусь я, это не по мне, пожалуй… И вновь острая игла настольной лампы выхватывает из тьмы засохшие цветы в поллитровой банке с водой, заваленный бумагами и конспектами стол, тикающие часы нa тумбочке у стены, кровати, покрывала, стенные шкафчики, пластикатную плитку нa полу, выложенную странным клетчатым узором, да и много чего еще. Зa столом сидит девушка и берет интегралы. Интегралы визжат, брыкаются, не даются в руки, и приходится думать, делать замены переменных, считать, считать, считать… А потом я выхожу на высокое бетонное крыльцо спящей общаги — ведь уже глубокая ночь — и мне кажется, что весь мир сошел с ума, и то великое и могучее, что когда-то называлось словом «разум», из начала мудрого и созидающего вдруг превратилось в могучий и страшный ураган саморазрушения, в едкую кислоту, неотвратимо разъедающую саму себя. Но мне больше нечего делать здесь, и я вновь неспешно иду через тихий, засыпанный искристым снегом лес…

Может быть, я неправ, когда створки лифта захлопываются за моей спиной, ведь я пришел к другой — той, которую считаю за честь уважать и которую рад был бы любить — но не люблю… Это ведь так приятно — подойти к девушке, обнять ее и захлебнуться в невесомом водовороте ее мягких волос, пусть нелюбимых, но зато — хоть чуть-чуть ласковых… И ничего не будет — мы просто будем сидеть на кухне, молчать, глядя друг на друга, а в висках у меня вновь и вновь будет стучать одна и та же мысль — если этот мир действительно устроен так, как устроен, если справедливость происходящего проявляется лишь в высшей справедливости терпения, смирения и ожидания, встреч, расставаний, если чужие глаза с надеждой провожают тебя, но — чужие, и если чужие глаза с надеждой провожаешь ты, и опять же — чужие, то как люди еще могут влюбляться, любить и любить друг друга?

Может быть, я неправ, ведь теперь я стою на лестнице с дымящейся палочкой дорогой заморской сигареты. Тонкая струйка ядовитого дыма медленно поднимается вверх, а я говорю тебе — нет, я не курю, серьезно, мне нельзя курить, я умру, если начну курить… Да, легкие не в порядке… Но пока этот мир болен, пока отдают люди счастье за деньги и деньги за счастье — я снова и снова буду приходить на эту грязную, заплеванную лестницу, чтобы посмотреть в свои настоящие глаза — там, за грязным оконным стеклом, где в холодной синей тьме сияют спокойные звезды уличных фонарей, где на землю с небес оседает тихий невесомый снег, где ровными квадратами далеких окон отражаются человеческие жизни…

До слез смешно иногда сознавать всю глупость и весь смысл своих безумных и безудержных поступков. Но когда уже некуда деваться и некуда отступать — я вновь и вновь слышу этот безумно далекий разговор. В каком сне я услышал его в первый раз? И был ли это сон…

— Ты волен менять, но не волен изменить. Ты волен сражаться, но не волен сразить. Ты волен влюбляться — может, даже любить. Ты живешь — и не волен не жить.
— Что же делать мне?
— Иди, и сила будет с тобой всегда.

И сила будет со мной всегда…

Может быть, я неправ — но я иду вперед, и ничто не в силах меня остановить, ни жизнь, ни смерть. Что может сделать жизнь? Забрать друзей, силу и власть. Забрать любимого человека. А потом — забрать надежду… А что может сделать смерть? Выбросить меня где-то очень далеко, оставив позади привычный уклад опротивевшей жизни — лицом на холодный камень чужих скал чужого и чуждого мира. Да, это очень тяжело, когда человек вдруг выпадает из бездонного ниоткуда, открывает глаза и вновь видит перед собой деревянные прутья давно забытой колыбели… И придется все начинать сначала — но разве может все это остановить меня?

Может быть, я неправ, что пишу эти строки.

Все может быть.

NICK©1997, 30.11.97