Йа йожыг, йа упал в реку

Привет, малыш.

Помнишь, мы пили чай у тебя на кухне. Суховатые кусочки батона, щедро намазанные маслом. Тонкие ломтики сыра — я сам покупал… Я часто вспоминал потом — чехарда звуков и слов, бульканье воды в кухонной раковине, хлопанье дверей на этаже, — все это было где-то там, безумно далеко, а мы сидели на кухне и пили горячий бархатный чай. Хотя, конечно, не в чае дело…

Ты знаешь, здесь тоже ничего, и если бы еще не стреляли… Вчера ушел мой друг — мы были вместе, очень давно, задолго до начала… Я иногда вдруг начинаю задумываться, что же происходит там, далеко впереди, когда вслед за плавным нажатием курка в плечо гулко бьет отдача, и маленькая свинцовая жучка, буравя воздух, спешит попасть в зеленоватое перекрестье прицела. Что происходит там? Ведь там тоже такие же люди, как и мы… Когда-то я сказал тебе, что обязательно вернусь, что мы еще встретимся, несмотря ни на что. Странно, но теперь я совершенно по-новому воспринимаю смысл этой фразы…

Помнишь, мы как-то спорили о черном и белом, о добре и зле… Здесь очень быстро понимаешь, что черное и белое действительно не есть противоположности, но суть одно и то же, плавно и неизбежно переходящее само в себя… Не раз и не два, разглядывая свое отражение в синеватом лезвии меча, я понимал вдруг, что бороться с пороками глупо — ибо без пороков не будет добродетелей, и не живет одно без другого, ведь входят же страшные змеиные яды в состав сильнейших лекарств… Ты знаешь, это не моя мысль, но она мне очень понравилась, вот я и спешу поделиться — через час нас вновь поднимут в атаку, и будет не до писем…

Я любовь свою оставлю у порога
И небрежно улыбнусь в момент прощанья
Потому что никогда дитя порока
Не полюбит непорочное создание

Знаю я, что без тебя мне будет плохо
И ничто не облегчит мои страданья
Но поверь мне: никогда дитя порока
Не полюбит непорочное создание

И эти стихи тоже написал не я, но ведь правда же…

Ну, о быте, о жизни надо чего-нибудь написать… Вещмешок крыса прогрызла, пока мы сутки в окопе торчали. Недавно развлекались в честь праздников, нам даже выдали пару ящиков сигнальных ракет. Всю ночь у костра шипел и плевался ухой котелок, и гуляла по рукам запотевшая фляжка чистого медицинского спирта. Не было гитары — кто-то принес баян, ну мы его и терзали, пока не научились играть. Хозяин баяна пропал в ту памятную ночь второго штурма — помнишь, я писал тебе…

Тяжело исправлять ошибки, но еще тяжелее их допускать… Это так, мысль… Ты знаешь, мне все здесь опротивело, все достало и затрахало, до смерти, до слез — ревущие пятнистые силуэты вертолетов в слепящем небе, грохот гулких поездов метро, ныряющих в душные тоннели, безумный шум большого города, тонкие цветные полоски на оперении стрел, торчащих там-сям на поле брани из мертвых, распластанных тел — все это мерзко и отвратительно, эта гигантская мясорубка судеб и жизней, эта бесконечная кровавая война, длящаяся уже не одно тысячелетие — я уже и забыл, когда все это началось… Я помню — тогда, давно, очень давно — лет шестьсот назад — я писал тебе тогда, но тебя не было — и рассыпался, сгорел и разрушился, превратился в обугленные руины красивый замок на прекрасном зеленом холме. Там и сейчас одни руины, выгоревшая коричневая трава и свинцовый океан — я видел голографическое фото, года два назад… Серые горы, выжженные долины и свинцовый безжизненный океан… Ты не веришь, наверное, но этот океан — свинцовый… Мой океан, и мои горы, и мой мир — его нет, он мертв, и будет мертв еще шестьсот лет, и лишь тогда мы встретимся — я, мой народ, мои воины и мои гости… И ты, малыш…

Помнишь, когда в новостях сообщали об очередной кровавой бойне — я был там, я был среди тех, кто выжил, и я боролся — не за себя, а за других, тех, кто больше уже никогда не сможет, кто уже лежал под ногами чужих наступающих воинств, кто первым увидел перед собой холодное и грязное танковое днище — последнее, что они видели… Ты знаешь, когда снаряд попадает в полевую кухню, взрыв получается слегка глуховатый, а кипящие щи из разбитого котла, смешиваясь с тем, что еще недавно было поваром на раздаче обеда, разлетаются на сотни метров. Осколки секут лес, и долго еще падают за шиворот срезанные сочные березовые ветки… Мы привыкли…

Прости, малыш, тебе наверняка это дико и непривычно, это же ужасно — но мы живем с этим бок о бок, мы привыкли, и с этим нельзя не считаться… Это смерть, а что еще на войне более привычно и более дико, чем она…

…Перебирая стылые слова
Презренья смех, обломки мирозданья
Могучий вихрь расколотого знанья
И облаков беззвучная молва

Я шел, и оставалось за спиной
Глухой усмешки сморщенное лико
Как звездный блеск, светло и многолико
Заметено минувшего пургой…

Хлестнула боль смертей водоворотом
И зазвучала вдруг струна судьбы
Под пальцами нежданного аккорда
Под тяжестью непрошеной игры

Слова чужие сложены в молитву
Чужие боги встали на пути
Я — Властелин, иду без сожалений
И не могу в безвестность не идти…

В чужих веках, в иных мирах угрюмых
Едва ли кто ли вспомнит про меня
В песках лиловых — скалы и окурок
Властитель мира, Властелин Огня

Великим участь — Время и названья
Судьба безвестных — слава и почет
Я — Властелин, безвестный и бессмертный
И только Время прибавляет счет…

А потом на нас навалилась вражеская бронированная лавина, и я остался один. Ты знаешь, было очень больно, когда тяжелая танковая гусеница надавила мне на грудь, и мои хрустящие ребра провалились внутрь, ломая сами себя и пронзая легкие, а сердце выплеснулось в горло бурлящим комком полыхающей крови. Даже сталь меча не выдержала — сломалась, и треснула красивая бронзовая гарда с гравировкой инь-янь, черное и белое, вечное и сиюминутное…

Дождись меня, малыш. Я вернусь.

Я люблю тебя.

NICK©1997, 5 мая 1997