Йа йожыг, йа упал в реку

Мы падаем.

Мы падаем, падаем, падаем в бездонное ничто, в глубокую черную воронку, и лишь слабые блестки снежинок летят нам навстречу. Чуть заметные издали, они светлеют, мечутся, становясь ослепительно белыми вблизи — и исчезают во тьме за нашей спиной, уходят, чтобы дать место тысячам и тысячам других. Кружатся, суетятся, мешая отдаться целиком и полностью чувству беспредельной невесомости происходящего, что-то кричат в безмолвии — может быть, мы и есть падшие ангелы? И так же мчится навстречу, тысячекратно обгоняя звук, невесомая манна наших обожженных пластмассовых перьев, вырванных с мясом слепой яростью встречного потока. И сердце, почти не ощущая скорости, рвется в галоп лишь тогда, когда пронзительное сияние впереди вдруг гаснет, на краткие мгновения уступая свое место пепельно-седой темноте. Но зрачки мои спокойны, а твоих зрачков я просто не вижу. Да и не может темнота быть вечной, как не может быть вечным тянущее ожидание удара о землю. Мы упадем. Мы ведь не можем падать вечно…

Мы валимся.

Мы валимся, валимся, валимся в снегопад, и острые верхушки елей, чуть различимые в стремительном движении, лишь чуть-чуть не достают до твоего лица. Но ты не видишь их, как я не вижу твоих глаз, я не могу видеть их, ведь для этого надо повернуть голову, отвлечься от ледяного воздуха, безрассудно несущегося навстречу. Только если боковым зрением, это когда свет — впереди, и безумный голодный снеговорот — тоже впереди, и манящая бездна, имя которой — безвременье, тоже впереди, а вот деревья — почему-то сбоку. То есть они тоже впереди, на самом краешке хрустального зарева, но — сбоку, и их белые вершины, приходя из ниоткуда, исчезают раньше всех, проваливаются обратно в никуда, как и мы. Мы ведь тоже провалимся. Мы ведь не можем падать вечно…

Мы уходим.

Мы уходим, уходим, уходим в синюю ночную мглу, и лишь пара ослепительно белых звезд мчится впереди нас, глотая все новые и новые мириады бессмертных снежных мотыльков своими огненными «я», да пара жгучих красных углей несется вслед за нами, добровольно смирившись с глухой безысходностью таких безликих и таких знакомых слов — «никто», «нигде», «никогда». Словно одна только ночь перехлестнула всю твою жизнь, и в ее безмолвном воспаленном воображении исчезло все, кроме правды, горькой правды, которая выдается раз в много-много тысячелетий, которая тлеет почерневшей кровью на ломких хрустящих пергаментах где-то очень близко — руку протянуть — и в то же время чертовски далеко. Словно и нет нигде твоей безумной судьбы, словно и не написал ее никто на заснеженных просторах твоего мира хрупкими иероглифами снежинок, словно и не будет ее больше никогда-никогда. Ведь мир твой огромен, как ватное лоскутное одеяло, и волен ты выбирать пути из числа подвластных тебе, дороги — из числа подвластных тебе, и даже снежинки — из числа подвластных тебе. Лишь не волен ты выбирать свою жизнь из числа прожитых тобой, и пусть яркие фары летящего навстречу грузовика будут ответом шагнувшему за запретную грань.

Ну вот и все. Мы больше не падаем.

Мы летим.

Мы летим, летим… Летим ! — и снег толстой мохнатой лентой мчится под колеса, двумя широкими струями шуршит по бортам, выброшенный обратно в ночь ребристой резиной протекторов, колким хвостом вихрится сзади, пытаясь догнать нас, остановить… Лучи фар весело дробят синюю мглу на тысячи бешеных снежинок, будоражат, швыряют их в разные стороны. Раскаленные пластины задних габаритов с довольной ухмылкой подхватывают отдельные снежинки и плавят их, уверенно, безжалостно, а басовитый глухой рев мотора несет и несет нас все дальше и дальше по ночной дороге. Мы летим сквозь тихое безумие сумасбродного ночного снегопада, от тонкой матовой пелены минувшего к дрожащей зеркальной плоскости предстоящего. Было бы еще и настоящее, но нет его здесь, как нет ничего, что было секунду назад, и как нет ничего, что будет секундой позже. Как нет того, чего никогда не было, и как нет того, что хоть когда-нибудь было.

Как нет почти ничего в этом зыбком мире, тающем в твоих глазах…

NICK© Рамбов, полдень 28 декабря 1998 года