Йа йожыг, йа упал в реку

Воин.  Файтер.

Холодный, свинцовый взгляд из-под бровей. Тяжелый льдистый меч в простых ножнах, серый плащ волной стекает к ногам, и тут же, из какой-то другой эпохи — пятнистая куртка и автомат на спине. Не важно. Это воин. Файтер.

Дыхание с трудом продиралось через скованное морозным воздухом горло, завывающая метель швыряла снег и ветки прямо в лицо воина, а он все стоял и стоял, держа меч в руках и глядя на только что убитого им врага. Тоже воина. Файтера.

Тяжелая сталь в израненных руках упрямо хотела уткнуться в землю, и — где-то там, в другом измерении — уже перестал дымиться сизым дымком ствол автомата, а файтер все стоял и стоял, вглядываясь до боли в глазах в злую снежную мглу. Он был очень молод и неопытен на первый взгляд, этот файтер, но широкий шрам, пересекавший подбородок, утверждал иное. Как и частые зарубки на пластмассовом прикладе автомата. Собственно, он не был чисто файтером. Воины всегда имеют несколько смежных профессий. Но воин — это всегда воин. Он каждую секунду — на переднем крае. Он каждую секунду готов к бою и не боится смерти. Файтеры не живут долго.

Воин осторожно и мягко шагнул вперед, переступив через засыпанное уже снегом тело, и меч рассек снежную мглу, расчертив хаос впереди на две одинаковые половинки. Воин знал, чувствовал, что вокруг него никого больше нет, что на сотни квадратных миль в этой круговерти он — единственное живое существо, но выработанное годами чувство опасности подсказало — там, и он пошел, мягко ступая в снег и медленно поворачивая голову то влево, то вправо, обшаривая пространство взглядом, в котором смешались черные с желтым вертикальные зрачки хищника и серые глаза смертельно уставшего человека. Он не знал, куда он идет, не знал, не позволял себе знать, как он устал и сколько он потерял крови, и сколько у него ран, и за ним тянулась по снегу цепочка красных точек. Плевать. Заживет. Заживало же.

Пальцы уже давно не слушались его, когда впереди блеснула еле заметная сквозь метель светлая точка, и файтер мгновенно замер в позе ожидающего хищника, подняв автомат на уровень груди, а взгляд его уже пронзил холодное снежное месиво, привычно пробежал по контуру возникшего впереди дома — нет, не опасно. Да, в доме кто-то есть. Не воин, точно. Нет, опасности нет.

Файтер убрал меч в ножны и осторожно пошел вперед. Вскоре огонек стал четким ярким окном, за которым виднелась освещенная камином и еще чем-то комната. По комнате не спеша двигался силуэт человека. Воин сделал еще шаг вперед. Девушка. Очаровательная стройная девушка.

Файтер вдруг почувствовал, как он устал, как не слушаются его давно отмороженные пальцы, как стекает где-то по рукаву замерзшая струйка крови, как дрожат руки, и как холодно, Боже, а в комнате в пасти камина огонь лениво лизал свою деревянную пищу, и ставила на электроплитку чайник очаровательная девушка. Не то, чтобы воин никогда не видел девушек и никогда не пил чаю. Просто он был воином. И, вспомнив это, он сразу забыл и про усталость,
и про густую, обволакивающую боль, и повернулся, чтобы уйти, но тут какая-то его часть, израненная, обмороженная, истекающая кровью, дрожащая, взмолилась — хотя бы минутку погреться!!! — и воин, покачав с сомнением головой, сделал еще шаг и тихо постучал в стекло.

Через несколько секунд рядом в стене открылась невидимая до этого дверь, и возникшая в проеме девушка, зябко ежась от холода, с опаской взглянула на стоящий в темноте силуэт; а файтер, торопясь закрыть проем собой, чтобы девушка не замерзла, быстро шагнул вперед — девушка испуганно отпрянула — и, вдруг смутившись, тихо спросил:

— Мне погреться… на минуточку… можно?

Секунду девушка смотрела на его фигуру, на лицо, попробовала заглянуть в глаза, но увидела на развевающемся плаще алые разводы и, охнув, отступила назад. — Конечно, пожалуйста!

Воин шагнул в проем, закрыл за собой дверь. Снежинки еще не перестали падать на коврик у двери, а глаза уже привычно обежали комнату — явная угроза, тайная и косвенная угрозы, вероятные направления атаки, расположение окон и дверей, светильники, камин, мебель, двери, непростреливаемые зоны — все было наработано до автоматизма, до отвращения, и делалось все тоже автоматически — угрозы нет. Файтер виновато улыбнулся девушке, желая снять напряжение.

— Я быстренько.

— Ничего, ничего, конечно! — с готовностью ответила девушка, не в силах отвести взгляд от глубокой кровавой раны на покрытой снегом руке.

Файтер мягко присел прямо на коврике, поставил автомат к стене, — лязгнуло железо, — достал из кармана перевязочный пакет, зубами надорвал обертку и непослушными пальцами стал наматывать бинт прямо поверх куртки.

— Стойте, стойте, так же нельзя! — девушка вдруг рванулась к нему, — кто же так бинтует!

— Я, — воин посмотрел на нее, и она отлетела назад, ударившись о его тяжелый взгляд. — Извините, — он снова улыбнулся и опустил глаза.

— Нет, нет, идите сюда, — она мгновенно скинула с кресла на пол лежавшую там книгу и сделала шаг навстречу воину, чтобы помочь ему подняться, однако он легко вскочил, словно и не было на плечах многопудовой усталости, подхватил оружие и быстро пересек комнату мягкой походкой опытного и опасного хищника. Вертикальные зрачки блеснули на мгновение на его лице, когда он опускался в кресло. — Вам помочь?

Файтер улыбнулся в ответ, но девушка все равно взяла его за руку, — Боже, вы же совсем ледяной! У вас же рука обморожена!

— Обе руки, — воин поднял голову, на этот раз пряча и загоняя свой взгляд внутрь себя, и глаза их встретились.

Бездонные серые глаза смертельно уставшего человека.

А потом его куртка с аккуратно зашитым рукавом висела на вешалке у двери, и он сидел за столом напротив девушки, держа чашку забинтованной рукой, и пил горячий, обжигающий чай, от которого тело начало потихоньку оттаивать, а пальцы обрели свой первоначальный цвет, и вместе с теплом в ожившее тело пришла боль, растеклась по телу, уютно свернулась клубочком где-то внутри, но файтер никак не отреагировал на нее — все равно никуда не денешься, и старые раны ноют, и новые болят, и устал все-таки, чертовски устал… И девушка красивая. И чай горячий.

Воин вдруг вспомнил про оружие и, отставив чашку, протянул руку за мечом. Положил автомат на стол, опять — в который раз — виновато улыбнулся: «Дела…» — и, даже не глядя под руки, быстро разобрал несложный механизм, ловко почистил, смазал, протер блестящее лезвие. Девушка со странной смесью страха и восхищения следила за его действиями. Закончив работу, он быстро собрал автомат, с громким щелчком вставил обойму:

— К бою готов! — сказал он с улыбкой. С улыбкой, потому что это была, в общем, шутка, здесь ему ничего не угрожало, наоборот…

— Разве сейчас война? — удивленно спросила девушка.

Воин поднял на нее недоумевающие глаза, но потом, видимо, что-то вспомнил, и недоумение в глазах сменилось болью, дикой, сумасшедшей болью, а зрачки мгновенно обрели свою призрачную желтую вертикальность.

— Нет. Я пошутил.

— Веселые шуточки!

— Да уж, — он поставил автомат на пол, прислонив его стволом в креслу. — Веселые.

Пауза. Горячий чай. Девушка.

— А ты, кстати, кто? Как тебя хоть зовут-то?

— Меня? Я никто. — Воин улыбнулся. — Файтер.

— Кто?

— Файтер. Воин.

— А разве бывают…

— Бывают.

Она взглянула на широкий шрам на его подбородке, на сверкающий белизной бинт со свежими красными пятнами.

Серые уставшие глаза.

Раненый уставший человек. Совершенно на хищника не похож, ни взглядом, ни поведением — руки с чашкой подрагивают…

Пауза. Горячий чай.

— Тебе, наверное, очень больно? — и вопрос этот отразился в ее глазах.

— Больно, — усмехнулся файтер. — Неприятно.

— Но почему тогда? Почему — ты?

— Потому что я — файтер. Не ты. Я.

— И это что, навсегда, да?

Он снова засмеялся, потом поднес ко рту чашку и принялся, тихо посмеиваясь, смаковать чай, изредка посматривая на нее вертикальными зрачками хищника. Она молчала. Она ждала.

— Файтеры долго не живут. Не навсегда, — сказал он наконец, ставя чашку на стол.

— Да брось ты. Тебя что, никто дома не ждет?

— Нет у меня дома.

— Почему?.. И что, никто тебя не ждет?

— А кто, интересно, должен меня ждать?

— Ну, как кто…

— Любимая девушка? — ей вдруг стало страшно под его взглядом, она быстро отвернулась, не в силах выдержать то, что увидела в этих хищных вертикальных зрачках, в этих серых глазах смертельно уставшего человека.

— Я ответил на твой вопрос?

Она не ответила, только головой покачала:

— Ну ты и смотришь…

— Работа такая, — снова пошутил воин.

И до чего ведь очаровательная девушка…

— И тебе всегда так больно?

На этот раз не ответил он. Глаз не поднял. Сжался в комок, в крошечный клубочек нервов, стараясь сдержать, не пустить, задавить что-то внутри себя; а это неведомое что-то, едва родившись, но не желая снова умирать, неистово и яростно боролось за жизнь, рвалось наружу, боролось, боролось… Она покачала головой, наблюдая за ним. Помолчала.

— Тебе обязательно уходить?

Вопрос обрушился с неба с грохотом снежной лавины. Да, да, кричало все в нем, оставайся, слышишь, другой такой возможности не будет, оставайся, повоевал, и хватит, здесь тебя никто не найдет,…

Я же файтер. Воин.

Она не отрываясь смотрела на него, ожидая ответа. Он не видел ничего сквозь пелену сомнений, нахлынувших так внезапно и поколебавших незыблемое.

Прочь! Я же воин.

Файтер.

Он посмотрел ей в глаза. Спокойно так посмотрел. С болью. С сожалением и усталостью. И много еще что светилось в его взгляде, но внутренняя борьба еще не кончилась, и та часть его, что не хотела уходить, выдвинула последний аргумент, с подковыркой и намеком одновременно, и он, не желая верить себе и слышать себя, кривляясь, как в кривом зеркале, раздваиваясь, растраиваясь и дробясь на десятки частей, произнес:

— А сейчас по сюжету должна быть постельная сцена.

Она на секунду закрыла глаза, принимая решение, а потом встала с кресла и, обходя стол, двинулась к нему.

Свет погас уже вроде бы сам собой. Но не успел он раствориться в ее протянутых руках, тоже принимая решение — все, хватит, навоевался, пускай теперь другие… — как скрипнула дверь, и непривычное своей нежностью ощущение поцелуя мгновенно сменилось лязгом срываемого автоматного затвора.

Хорошая реакция.

Он уже почти вскочил, закрывая собой девушку, и палец уже почти нажал на курок, но в двери, впуская в интимное тепло комнаты холодную снежную круговерть, стоял другой файтер, не враг и не друг, а просто другой файтер, воин, и меч его был в ножнах, и он только и сказал, и даже не сказал, а бросил, уронил, не разжимая губ, одно только слово.

— Пора.

Секунда, и силуэт в двери пропал, и дверь закрылась, глухо стукнув. Воин опустил автомат. Провел рукой по губам. Неужели это действительно было? Чушь. Вот сейчас автомат брошу…

Не брошу.

Пора.

Воин сжался, как хищник перед прыжком, и, физически чувствуя, как с дикой болью рвутся мгновенно сросшиеся с этой комнатой и этой девушкой нервы, зная, что текут по щекам слезы, которых не должно быть, понимая, что другого шанса не будет — да и файтеры долго не живут, в конце концов — воин сжал рукоять меча и сделал шаг к двери.

NICK©1995