Йа йожыг, йа упал в реку

…Мы будем собираться за большим столом, старым, дубовым, покрытым ветхой и местами дырявой уже скатертью, и будет он уставлен неуклюжими чайными чашками и ажурными хрупкими рюмками — какая разница, что пить, и какая разница, за что или по какому поводу… Мы будем собираться вместе, чего бы нам это ни стоило. И пусть те, кого уже нет и никогда больше не будет, простят нас за то, что мы пьем без них. Пусть шелестят в ночи в их память ленивые дождевые струи, пусть плещется спокойная и вечная вода в гранитной реке под названием Время, и пусть найдут свой вечный покой неспешные черные облака, поливающие город из ночной черноты не день и не два, а целую вечность.

Вечность! Так бывает, что вечно накрыт стол, и вечные пары задумчиво кружатся в неспешном танце, красивые и бессмертные — и бессмертные едят и пьют, шутят и смеются, травят анекдоты и травятся сигаретами. Тонкие сизые струйки ненавязчиво вьются с огненно-красных точек, медленно плавающих в клубящейся тьме. И щелкает входная дверь, и кто-то еще, стряхнув с себя заоконную слякоть и оставив свое уставшее «я» там, снаружи, за рулем автомашины, не спеша пройдет в комнату, закинет свои заранее приготовленные ключи в большое, специально торчащее на видном месте мусорное ведро — ведро звякнет, переполненное десятками таких же железок — и с готовностью растворится в позвякивании бокалов, в дыме сигарет, в тихом говоре, как растворялся до этого в холодном моросящем дожде, в длинных вереницах мирно спящих проспектов, сшитых острыми иглами фонарей, в бесконечном бешеном урагане солнцеворотов и перерождений — привет, ребята! я вернулся. Я люблю вас.

Мы любим тебя, — прошелестит в ответ стол длинной вереницей несказанных слов, и вновь звякнут бокалы — за тех, кто с нами, за тех, кто как мы, за тех, кто лучше нас. За тех, кто вернулся, и за тех, кто не возвращается. Аминь. И зазвенит простуженными струнами гитара, смолкнет без того тихое журчание разговоров, песня тихо взлетит под потолок и закружит головы всем, кто слышит — Господи, переведи нас всех через Майдан, ведь просто нечего нам больше терять…

И когда кто-то, поднимая бокал, вдруг вспомнит что-то, ведомое только ему — он тихо извинится, и чайные чашки зашелестят вслед — удачи тебе, уходящий без зова, приходи, мы будем ждать тебя; а уходящий уйдет, и сомкнутся дождевые струи у него за спиной, и лишь на мгновение обернется — я вернусь.

Правда. Вернусь…

Файтеры. Почти бессмертные, несравнимо могучие и беспощадно мудрые Воины. Файтеры сидят за столом, файтеры кружатся в танце. Файтеры, входя в домашнее тепло, небрежно кидают ключи — двумя пальцами, через три комнаты — в ритуальное мусорное ведро, — а слабо промазать?! — и файтеры, уходя, уже в двери щелкают пальцами, чтобы ключ, тот самый, который свой, сам вылетел из ведра и прыгнул в ладонь — не искать же его в этом дурацком ведре, и машину без него не заведешь…

Проклятье вечности черной кляксой висит на них, но веселым и беззаботным файтерам плевать на это. Только вечности за столом и не хватало — выпьет, небось, причем залпом, все лучшие вина, да еще и не насытится ничуть. Да будет травить свои вечные байки, от которых холодные громадные камни — и те становятся лишь песком и пылью, на радость ветрам…

А иногда кто-то из них — бессмертных и вечных, могучих и мудрых — встанет из-за стола и медленно подойдет к окну, раздвинет тонкую пелену штор и спрячется от всех за их невесомым покрывалом. Не трогайте его.

Не надо.

По холодному стеклу пробежит очередная капля, подумает и исчезнет внизу, в бездонной тьме, а навстречу ей поднимутся из тьмы яркие мокрые огни — от горизонта до горизонта, и среди этих огней пропадет, заблудится и исчезнет твое «я», файтер, и вечно ты будешь стоять у окна, пытаясь найти его в этом беспокойном море огней, в этом странном мире смертных, но почему-то спокойно себе живущих людей, — а люди будут спотыкаться о твой тяжелый взгляд, и будет кружиться праздник за твоей спиной, и будет плакать небо — темное и вечное… Город тихо вздохнет, вспоминая иные времена, но ничто не выдаст этого вздоха — только огни, яркие огни до горизонта, мокрые колючие точки, разноцветные и печальные, странные, непонятные, но почему-то — живые…

NICK©1995